Вернулась с вечера памяти Василия Аксенова в ЦДЛ. Зал был полон народу, такое сейчас редко увидишь на литературных встречах. Вечер памяти - печальный повод.Казалось, что совсем недавно на этой сцене стоял гроб, весь в цветах. Но сегодня не было грустно, даже о прошедших временах и молодых годах не жалели, было остроумно, весело, с веселыми песнями, с безудержным танцем двух близнецов, актеров из Театра Марка Розовского, любимые мелодии Аксенова играл на саксе Алексей Козлов, играл и пел джаз-бенд, смешно рассказывал о дружбе и ссоре Олег Табаков, говорили писатели Зоя Богуславская, Евгений Попов, Кабаков, другие. Казалось, на самом деле, казалось, что Василий Павлович сидит здесь же в зале, по-штатски одет, по-штатски высоко, параллельно полу, уложив ногу на ногу. Пел композитор Александр Журбин, весь зал подпевал и раскачивался как бы в вальсе ( Ах, эти тучи в голубом!..). Журбин рассказал о желании Аксенова написать шлягер, чтобя вся страна пела. (Это автор десятков нашумевших романов!)
Многочисленные фото все время менялись на экране. Смотртеь их на экране было очень интересно. Крупный план очень важен, ничто не скроется. Лицо Василия Павловича, которое, как известно, зеркало души, как будто создано для приближенного рассмотрения, ему увеличение не страшно.
На экране, на пригласительном билете и потом такое же только уже огромное фото на лестничном пролете, напротив Нобелевских лауреатов - босой и смеющийся Аксенов в закатанных до колен штанах сидит на скамейке, кроссовки аккуратно рядом. Действительно замечательное фото. Его растиражировали, поставили на обложку книги, вышедшей в ЭКСМО, много раз оно мелькало в прессе. Интересно, что никто не делает себе труда указать автора фотографии. А уловила этот так всем нравящийся момент моя дочка. Она по командировке редакции (в то время они создавали газету "Версия")поехала вместе с Василием Павловичем в Коктебель (я провожала их на Курском) брать долгосрочное интервью. Она вынуждена была вставать рано, бегала, задыхаясь, за ним в его утреннем джоггинге, карабкалась на Сюрю-Кая, сшибалась с ним на картинге, потом они уехали в Судак, там была международная Конференция библиотекарей, перед которыми Аксенов выступал. Все Анка снимала на наш по тем временам очень хороший фотоаппарат. И вот, когда пришло время уезжать из аэропорта Симферополя в Москву, самолет задержался, надолго. Им пришлось (Коктебель уже далеко, благо было лето)сидеть, спать, закусывать, валяться на скамейках в палисаднике аэропорта в ожидании неизвестности. Василий Павлович стоически сносил ненароком подвернувшееся испытание, был любезен и весел, что засвидетельствовано на этой и на других фото из этой сессии,как теперь говорят. По приезде в Москву, летопись пребывания в Крыму вышла в трех номерах, на трех разворотах, с большим количеством фотографий. Закончила Анка этот материал словами особой глубокой благодарности "Внуковским авиалиниям", предоставивщим ей счастливую возможность побыть с Василием Аксеновым лищних восемнадцать часов.
Сейчас в нете часто встречаю сообщение:"У этой фотографии есть автор". Мне бы тоже хотелось напомнить коллегам публикаторам, что у этой фотографии Василия Павловича Аксенова тоже есть автор и его следует указывать. Так полагается. Это хотя бы просто вежливо.

Сегодня мы ходили с Дашей Слизких на спектакль по пьесе Володи Зуева "Чужие здесь не ходят". Поставлен он Андреем Любимовым в Московском драматическом театре "АпАРТе". Все играют хорошо, задорно, с удовольствием. Зал лежит от хохота. Особенно в рапидных сценах. У исполнительницы роли Оли, менеджера по рекламе, по-моему, очень хорошее будущее. Поздравляю Володю, очень рада успеху его и его пьесы. И благодарю за приглашение.
Так получилось, что за неделю я была в трех театрах. Впечатление от этого спектакля сильнее, чем от двух других -- в больших залах с большим финансированием.

http://www.polit.ru/lectures/2009/11/12/gumeducation.html

Мне тут прислали ссылку на очередной опус г. А. Карасева, который в очередной раз обличает Липкинский Форум и меня, грешную. Это напомнило мне бессмертную сказку "Дюймовочка", неудавшегося жениха жабенка, который все время талдычил:"А вот не ели, и спать теперь не будем!" Как сосочку форумскую отняли у бедного, так из этого отверстия ничего, кроме брани, и не сыплется. Внутренние резервы оказались только из одного хорошо плавающего вещества. Тут и казачество привлек (свою лакуну пытается найти). Вспомнились мне его нежные благодарственные надписи на публикациях - искать лень! - мол , благодарю за Париж, за журнал,за хлеб, за соль, за то, за се. Ну, ясное дело, надо было потреблять дальше, чего не напишешь. Я даже соглашусь с г. публицистом, что работа моя оставляла желать лучшего, если такие результаты в виде имярек остаются.
Не знаю, как там у кубанских казаков, а у наших, донских (чья кровь во мне течет по материнской линии), таких прихлебателей выблядками называли и пороли публично. Да в данном случае можно и не напрягаться, г. А. Карасев себя сам, как та унтер-офицерская вдова,в очередной раз выпорол.
Ну, что тут поделаешь: даже если у хорошего дела случаются выблядки, то дело-то от этого не перестает быть хорошим.
Собака лает, ветер носит, а караван идет.

Посмотрела по "Культуре" старый фильм Марка Донского "Егор Булычев" по пьесе Горького. Какой замечательный фильм, а текст - точный, сочный. Фильмы стареют очень быстро, десять лет - и все. А тут смотришь не только с историческим интересом. Каждый кадр отработан, поставлен, выстроенная система образов, четкие замечательные портреты, актерская игра. Если бы не вынужденное в советское время педалирование отвратительных черт мироедов-купцов-эксплуататоров-священников, то и придраться не к чему. Пронзительная экзистенциальная драма человека, который погибает для общества, потому что задумался о смысле жизни и не находит себя в ней. Разве не о наших днях?
Я помню, каким неожиданным открытием для меня был язык Горького. На Таганке, когда там недолго был художественным руководителем Анатолий Эфрос, он поставил "На дне" Горького на большой новой сцене. После первых минут, немного разобравшись в приемах, в частности, игрой со светом: софиты то накрывали зрительный зал потоками, то возвращали свет на сцену, то превращали его в занавес, отделяющий людей в зале от страданий на сцене, - я успокоилась, закрыла глаза и так слушала. И поняла, что слушаю с удовольствием, тогда старый язык уже ушел, а новый все еще никак не появлялся, разница вдруг ощутилась колоссальная! С писателями по-разному советская власть расправлялась: кого расстреливала, кого сажала, кого высылала, кого блудницей честила, кого гением пролетарской литературы назначала.
Потом видела еще несколько интересных постановок "На дне", в Саратове, кажется, режиссер перенес действие в зал, а зрителей на сцену, чтоб, вероятно, все поняли, что на дне-то мы все, как ни крути. Хорош был и французский киновариант с Жаном Габеном, дописанный и унесенный с русской почвы.
В "Табакерке" мы смотрели эту пьесу вместе со Светланой Алексиевич, после спектакля подощли к Олегу Павловичу Табакову, который играл Луку. Я спросила, почему он так неожиданно резко сыграл эту роль, что совершенно расправился с персонажем, кого он имел в виду? "Да его, его! - был ответ. - Не люблю, когда народ смущают, а потом сбегают".

Услышала по ТВ, как на каком-то круглом столе, пресс-конференции ли писатель Дмитрий Быков высказался в том роде, что все литературные музеи надо закрыть, они, мол, "очень жалкое впечатление производят", ну, оставить Ясную Поляну там, еще пару, а остальные закрыть. Видно, он себя считает и в этой области большим специалистом, ну прям энциклопедист наших дней, что ни случись - все бегут у него мнения спрашивать. И его, видимо, не смущает, что музеи (по слову Лихачева "музейщики последние святые на русской земле")не только сохраняют культуру, что являются центрами притяжения культурной жизни в маленьких городах России, что, в конце концов, дают работу тысячам людей в провинции, где работы нет никакой, а музеи кормят целые семьи. И было мне интересно узнать, какие это такие литературные музеи имели счастье быть посещенными господином Быковым, где это он жалкость узрел. На мой-то, надо полагать, непросвещенный взгляд, если и есть чем у нас гордиться, так это в первую очередь музеями. Когда-то моя дочка отправлялась в Америку, был школьный обмен, и директор тамошней школы, побывав в наших музеях, очень переживал, что им в Америке, кроме банковских пластиковых карт - у нас их тогда не было - показывать нечего.
А потом я подумала и решила, что, пожалуй, согласилась бы с логикой господина Быкова, надо все закрыть, оставить только Ясную Поляну, ну еще там Достоевского с Пушкиным - куда ни шло. Да из книг нам, пожалуй, что и с лихвой хватит "Войны и мира" с "Идиотом", а все остальные книги собрать да и сжечь. И прям с книг господина Быкова и начать - уж такое жалкое впечатление они производят!

Фазилю Искандеру
Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет.
Что назначено природой -- обязательно случится.
То ли самое прекрасное, ну самое прекрасное в окошко постучится.
То ли самое напрасное, ну самое напрасное в объятья упадет.

Припев:
Две жизни прожить не дано, два счастья -- затея пустая,
из двух выпадает одно, такая уж правда простая.
Кому проиграет труба прощальные в небо мотивы,
кому улыбнется судьба, и он улыбнется, счастливый.

Ах, не делайте запаса из любви и доброты,
и про черный день грядущий не копите милосердья.
Пропадет ни за понюшку, пропадет ни за понюшку ваше горькое усердье.
Лягут новые морщины, лягут новые морщины от напрасной суеты.

Припев

Жаль, что молодость пропала, жаль, что старость коротка.
Все теперь уж на ладони, лоб в поту, душа в ушибах.
Но зато уже не будет ни загадок, ни ошибок, только ровная дорога,
только ровная дорога до последнего звонка.

Две жизни прожить не дано...

1979

http://sviridenkov.livejournal.com/15945.html

По телевизору сегодня, как ни включишь, огромный концерт Александры Пахмутовой, замечательные мелодии, воспоминания из прошлого. Я вспомнила, как в 90-м году мы полтора месяца плавали на одном корабле по Средиземноморью, и, когда оказались на Сицилии, в Катанье, зашли вместе в один из соборов - мы с Алесем и Александра Николаевна с Николаем Николаевичем. Это была первая итальянская провинция на нашем пути, все было интересно,главное - Рим, Помпеи еще ждали впереди, до них все рассматривалось медленно и с восторгами, видеопленки не жалели. На одной из колонн я увидела поразившую меня нотную фразу ( в храме!) и запись в честь Винченцо Беллини, родившегося и похороненного в Катанье. Я подозвала Александру Николаевну, она с особым чувством отнеслась к этому знаку благодарной памяти итальянцев. Я спросила ее, может ли она напеть то, что записано в нотах? И она «с листа» - с колонны - тихонько напела одну из чудных музыкальных фраз божественного Беллини. А я, конечно, не могла не записать эту уникальную сцену на видеокамеру. Потом, когда мы уже на обратном долгом пути приплыли на Мальту, Александра Николаевна и Николай Николаевич, восхищенные этим маленьким чудным городом, столицей Мальты – написали песню «Ла-Валетта», которую тут же подхватило все население нашего «Леонида Собинова», корабля, на котором мы путешествовали, кстати, под мальтийским флагом почему-то.

Включила телик. Даже не знаю, по какой программе, кажется, НТВ, шля передача о войне, об обороне Сталинграда. Как-то показывали две серии о страданиях мирных жителей, сталинградцев, Воспоминания тех, кому в войну было лет пять - пятнадцать. поразила тогда фраза одной женщины, жили они в землянках, между двух огней, "В Ленинграде, - говорила она, хоть какой-то паек давали, а мы были лишены даже этого кусочка, и после войны нас не приравняли ни к фронтовикам, ни блокадникам, как В Ленинграде". Но сейчас вспоминали ветераны войны, военные, бывшие рядовые и младшие офицеры. И вот рассказ Агрекова, к сожалению, не запомнила его имя. В военном мундире, увешанном орденами и медалями. Батарея в поле, зима, мороз 30-35 градусов. Врыться в землю невозможно. Лопата только чиркает о землю. Ветер ледяной. И , говорит он, я понимаю, что моя батарея не доживет даже до вечера, не из-за обстрелов. Они просто замерзнут. И он приказал собирать на поле боя замерзшие трупы – и наших воинов, и фашистов. Сложили из этих замерзших тел бруствер, огородились, сверху натянули плащ-палатки. Получилось какое-то подобие землянки, чтоб можно было загородиться от ветра. Внутри он приказал развести огонь: дров, кустов, деревьев вокруг не было, поэтому огонь поддерживали, отсыпая порох из дальнобойных снарядов. Цели были близкие, и отправлять снаряды далеко уже не надо было, потому и решили отсыпать порох. Так и спасались. И это надо было пережить.
Много страшных военных рассказов приходилось мне слышать и от папы и его друга, их в войну осталось трое из всего выпуска училища. Да они все старались что-то веселое вспомнить, были же совсем мальчишками. Потом, когда вела «Блокадную книгу» Алеся Адамовича и Даниила Гранина и книгу «Я из огненной деревни…» - воспоминания чудом оставшихся в живых крестьян из сожженных фашистами белорусских деревень, эти рассказы собрал Алесь вместе Янкой Брылем и Владимиром Колесником. В их памяти все сожженные дети оставались живыми, всех не забывали перечесть вместе с родившимися после. Алесь писал тогда: «Казалось, что сама жизнь начиталась Достоевского!»
Элем Климов снял фильм «Иди и смотри» по военной прозе Алеся, и фильм показывали партизанам, выйдя из зала, они разговорились. Алесь мне сказал, ты никогда не догадаешься, что они сказали. В фильме страшная сцена сожжения жителей деревни, всех, вместе с детьми. Партизаны сказали: не сыграли запах. Когда людей сжигали, вся округа заполнялась страшным незабываемым запахом горящего человеческого тела.
В 1987 году, когда фильм получил гран-при Московского фестиваля, к Элему подошли его немецкие знакомые посетовать, как он мог так изобразить немцев. Элем побледнел, вытянулся в струну и произнес раздельно: «Не нравится? Я вам еще и не такое сниму». Алесь был в партизанах, Элем был из Сталинграда, и о войне они знали многое.