Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

У Владимира Маканина сегодня юбилей - 80 лет! "Совписовцы" поздравляют!

У Владимира Маканина сегодня юбилейный День рождения!
Сегодня Владимира Маканина все зают таким мэтром-мэтром, седобородым и важным, лауреатом всевозможных премий, а совписовцы помнят его и совершенно другим: тридцати-сорокалетним, безусобезбородым, хотя и в те годы он уже был тем, что тогда в издательстве  "Советский писатель" называли "украшение плана"! То есть названий  в годовом плане было 450 - 550, а еще там были "украшения", которых много не бывает. Уже были опубликованы его знаковый роман с ощущением тревожной атмосферы эпохи Карибского кризиса  "Прямая линия" (1965) и нашумевшая повесть "Безотцовщина".(1971). А Маканину еще нет и тридцати. Он приходит в издательство "Советский писатель" в 1960 году и работает там до 1980 года, с новым директором, присланным из ЦК КПСС после смерти Н.В. Лесючевского, что-то не сложилось, и Маканин ушел на вольные хлеба, как тогда говорили. Альманах "Пути в незнаемое. Писатели о науке", который был задуман специально под этого редактора, имеющего образование математика, опыт преподавания в военной академии и "Закрытую" книгу по математике, достался мне, я его вела, пока издательство не рухнуло.
От десятилетия к десятилетию  Маканин менял свою творческую манеру, обнаруживая стремление ко все большей лапидарности в сочетании с усложненной метафоричностью. Слово, равное мысли, становится главным.
Странным непрямым образом в его тексте отражались все общественные перемены, да он и их описывал заранее, обладая невероятной писательской интуицией. Стоит вспомнить и "Предтечу" (1982) с предчувствием развала страны и больного общества в поисках знахаря, и первую публикацию глав "Кавказского пленника" 31 декабря 1994 года, в день  штурма Грозного в первую чеченскую войну.
Владимир Маканин писал, что "литература - вещь индивидуальная и пророческая. Она никому ничего не должна. Как только литература начинает заигрывать с властью, подчиняться и делать то, что должна, то сразу становится недорогостоящим продуктом".

Совписовцы шлют Владимиру Маканину
пожелания з
доровья, новых книг со все новыми и новыми творческими открытиями каждое новое десятилетие!



Новогодний вечер в "Советском писателе" (1980) на Поварской  со знаменитыми ЦДЛовскими слоеными пирожками (на вечера профком выбивал их для коллектива в больших количествах). Фото Саши Гангнуса.

Даниил Гранин и Владимир Маканин на церемонии вручения премии "Большая книга" седьмого сезона. Пашков Дом.


Владимир Маканин

Художник Н.
Эссе

1

Стукачество — грех невеликий. Оно малозаметно. Стукача можно высмеивать. Можно вслух (на всякий случай) стукача остерегаться самому или остерегать кого-то неопытного.

Стукач — это доносчик.

Он мог бы так и называться — доносчиком… осведомителем… шептуном… информатором.

Но Язык распорядился, как выстрелил. Стукач — лучше и не назовешь. Стукач — это человек, который стучится в кабинеты, где власть. Проходит в знакомую ему кабинетную глубь, садится в кресло напротив и стучит, кто из нас и в чем замечен. Стукач (не каждый раз! а все-таки!) чувствует, как и каким шагом он проходит этот порубежный знак зависимости от власти. И характерно, что стукач знает за собой свою жизненную слабинку, эту некоторую как бы виноватость души.

Однако скучающий собеседник в наши дни обычно бывает разочарован темой. Стукач, мол, слишком старомодный типаж. Изжитый сам по себе. Когда, мол, все это было! И вообще — что, мол, это за люди? Эти стукачи?.. И надо ли в большом разговоре о них помнить?

Collapse )


Анатолий Гладилин "Первый день нового года"


Анатолий Гладилин: "Первый день нового года"
< ... >Утром тебя мутит, или ты долго не понимаешь: кому это все было нужно? Потом ты шляешься по улицам, идешь смотреть кинохронику, отсыпаешься. Вечером бежишь за четвертинкой и возвращаешься рысцой по безлюдному переулку, и тут-то на тебя нападает охота философствовать, и тебе становится грустно (то есть происходит размягчение мозга), и ты встречаешь старика, который вдруг вырывает тебя из твоего личного мира, и тебе хочется помочь этому человеку.
Ты проходишь еще несколько домов и понимаешь, что помочь ему не можешь. Из подъезда выносят ногами вперед что-то накрытое белым и кладут на носилки в санитарную машину.
Дома ты запираешься в комнате. Есть над чем задуматься. Еще год прошел! Что же делать? Что приобрел ты? Десяток картин, сложенных в кучу на полу. Что потерял ты? Двух самых близких людей.
С одним ты всю жизнь был: «здравствуй, до свидания, как дела, есть что-нибудь поужинать, надену свитер, посиди с Машей». Ты уезжал на несколько месяцев из дома и редко вспоминал этого человека. У тебя вроде были одни интересы, у него — другие. Казалось, мы не понимали друг друга. Спартанское воспитание: «Как здоровье? Ничего. Ну скорее выздоравливай. Не вмешивайся в мои дела. Я человек самостоятельный». Но теперь ты с ним все время встречаешься. Ты его видишь каждую ночь во сне. И вот тогда-то опять начинается разговор, тот разговор, о котором ты мечтал, и которого так глупо избегал, и который так и не состоялся. Мильон раз ты пытаешься доказать: «Отец, неужели ты думал, что мы другие? Ты не мог так думать». И пошло. Об искусстве. О времени. О преемственности поколений. Оратор. Демосфен. А уже поздно. Понимаешь? Поздно. Не успел. Есть в русском языке такое слово — «поздно». Теперь нечего говорить. Надо доказать делом. Доказать, что на баррикаде революции ты должен заменить отца. Высокие слова, не правда ли? Но хоть раз ты их должен сказать? По-моему, уже время. И даже не сказать, а почувствовать, что теперь, именно теперь твоя очередь. И не увиливать и не увертываться. Хватит.
Вот тут уже потребуются не слова. Здесь нужны дела. Теперь у тебя все должно быть только по большому счету.
Но этому человеку уже ничего не докажешь. Поздно.

< ... >Ты счастливый человек. Ведь ты ощущаешь, что сахар сладкий, а соль солона, что солнечный луч греет, а мороз щиплет кожу и бодрит, а после дождя лес тянется к тебе светлым дыханием, и каждый лист, каждая травинка отдают тебе самое лучшее, что есть у них.
Весь мир у твоих ног, когда ты дрожащей от нетерпения рукой берешь кисть и перекраиваешь его острыми красками, заставляешь его биться на холсте, как колокол на пожарной машине. Ты можешь работать, ты любишь работать — так что тебе еще надо? Смотри на мир чистыми глазами. Чтоб ни один радужный луч, ни одна улыбка не ушли от тебя незамеченными.
Потом будет поздно. Стрелка времени никогда не останавливается — еще не было такого случая.
Торопись!
По твоим улицам уже ходит много мертвых.
В этой пестрой, суетящейся, крикливой и вечно чем-то озабоченной толпе ты неожиданно встречаешь интеллигентного вида старушку. Пенсне. Ноты торчат из сумки. Маленькая, незаметная женщина. Ведь она умерла! Но именно на этом перекрестке ты говорил с ней. Прошло полтора года? Но ведь ты отлично помнишь, в тот день тротуары плавились от жары, и ты покупал мороженое, и вот на этом перекрестке!
Вдруг на бульваре в тебя кидает снежок парень, одетый так, как сейчас не одеваются. Он давно утонул на Баренцевом море. Но здесь, у этой скамейки, вы играли в снежки.
Каждый день ты проходишь по одним и тем же улицам. Ты встречаешь людей, с которыми ты еще сто раз столкнешься, или просто не придется больше встречаться, или просто не будешь обращать внимания на них.
Но каждый раз ты идешь по улицам твоей памяти, и там ты видишь самого себя и людей, с которыми ты никак, — понимаешь, это немыслимо, — никак не можешь встретиться.
Вот прошел студент в штормовке, ведя под руку девушку, которая когда-то тебя любила. Девушка жива, но давно замужем и забыла о твоем существовании. Студент погиб на Кольском полуострове. У троллейбусной остановки тебя радостно окликает полный военный. Очень родное тебе лицо, и привычен его голос и манера говорить. Вот только фуражка и шинель у него странные. Давно отменили эту форму. В магазине ты сталкиваешься со своим школьным учителем, и он грозно поблескивает очками. Он узнал, что это ты положил кнопку на его стул, и сейчас потребует привести в школу родителей. Ты едешь в машине с седым художником, который так и не успел тебе позвонить, соседский мальчик пробегает мимо, веселый и здоровый, а у знакомого подъезда стоит и улыбается старый человек на костылях.


читать ЗДЕСЬ



Гасан Гусейнов: Почему истина в вине?



Русский читатель знает латинское выражение «In vino veritas» со школьной скамьи в очень правильном контексте. «Незнакомка» Александра Блока и должна, по совести, называться «Истина в вине». Давайте мы с него и начнем. Блок писал:

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.
идетей?
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Кто эти «пьяницы с глазами кроликов»? Откуда фатальная импотентность героя? Ну как же, ведь «все души моей излучины / пронзило терпкое вино». В советское время правильно делали, что это стихотворение печатали в изданиях Блока для детей, но все-таки не преуспели в пропаганде здорового образа жизни. А все потому, что в советское время запрещено было говорить о главном — о влиянии на Блока философа и поэта Владимира Соловьева, который в своей замечательной и знаменитой статье «Жизненная драма Платона» совершенно в духе последнего полагает хлеб и вино, наряду с огнем, философией и эротикой брака, главными цивилизаторами человечества.

Страдания героя лирического стихотворения Блока — это двойная истина. Одна ее сторона в том, что совсем без вина, без Диониса, герой не может схватить истину «с синими глазами». Но и захлебнувшись вином, очутившись в обществе «пьяниц с глазами кроликов», становишься совсем беспомощным, едва-едва успеваешь «Незнакомку» написать, облагодетельствовать человечество своим гением, но самому — остаться без Софии.


Александр Блок «Незнакомка». 24 апреля 1906. Рукопись / Государственный литературный музей

Это обоюдоострое содержание греческой формулы, которая лучше известна в латинском переводе in vino veritas, in aqua sanitas, или «в вине — истина, в воде — здравие», восходит к платоновским «Законам», которые, в свою очередь, опираются на греческие традиции винопития, причем не в их аттическом, а в крито-лаконском изводе. Рисуя в своем сардоническом проекте идеальное государство, Платон прямо говорит, что мудрый законодатель пользуется вином целенаправленно, полагаясь на старую традицию. В юности, до достижения совершеннолетия, вина пить не полагается, поскольку в это время человек еще хорош и истины не скрывает. Об этом герои Платона подробнее говорят в диалоге «Минос». А потом, после 18 лет, пить ему нужно обязательно, но не допьяна, а ровно до того состояния, когда язык развяжется, чтобы человек мог свободно высказывать то, что на самом деле думает и знает. Афинянин в «Законах» говорит о вине как о напитке, «возбуждающем бесстрашие, чрезмерную отвагу, к тому же несвоевременную, недóлжную».

«Сперва он делает человека, который его пьет, снисходительным к самому себе; и чем больше он его отведывает, тем Collapse )

"Лили Марлен" в поезде Вена - Инсбрук



Сегодня услышала впервые в исполнении Людмилы Петрушевской "Лили Марлен" и вспомнилось...

После окончания фестиваля "Литературная Вена" решила поехать посмотреть город Инсбрук, давняя, почти детская, мечта увидеть именно этот город. С детства люблю привычные мне горы. Видела Альпы с самолета, это, конечно, не Гималаи, которые, кажется, вот-вот распорют  самолетное брюхо и предоставят тебе возможность покорить эти горные вершины, "на которых еще не бывал",  - но все равно впечатляют. Хотелось увидеть город с земли. Билет был заказан без фиксированного места. Мне сказали: в октябре в Инсбрук - да все будет свободно, не сезон.
Все, конечно, свободно не было, хотелось сидеть у окна Помог любезный проводник: он открыл мне купе, на котором было написано: "Только для дам". "Здесь Вам никто не помешает" - и пригласил с улыбкой войти. .Действительно все, как завороженные, проходили мимо, даже не пытаясь войти, хотя через стеклянную дверь видели, что занято только одно место. Правда, добавлю сразу, Collapse )

Эрнст Неизвестный: размышления о книге В. Аксенова «Таинственная страсть»



Эрнст Неизвестный: размышления о книге В. Аксенова «Таинственная страсть»


Олег Сулькин,
Нью-Йорк

— В веселых иг­рищах и поэтических посиделках в Коктебеле вы участвовали?


— Нет. Я туда, конечно, ез­дил, но, как одинокий волк, старался держаться от гопкомпании подальше.

— Чем же вы занимались?

— Камни срисовывал. Мно­гие мои скульптуры родились там. Жил абсолютно отдельно. У меня никогда не было денег, чтобы что-то прилич­ное снять.

— И где вы жили?

— На даче у «сталинского сокола» — Сан Саныча Микулина. Грандиозный человек! Академик, конструктор авиа­ционных двигателей, Герой Соцтруда, генерал, любимец Сталина, ненавистник Хруще­ва. Изумительно талантливей­ший человек. У него был передничек, как у домохозяйки, на котором было ну такое коли­чество орденов — даже у Бу­денного меньше. Дом его сто­ял на Карадаге. Он его называл «Е@аторий».

— Почему?

Collapse )




Сергей Мироненко: Мифы - "это инструмент управления обществом. Испытанный инструмент"

"Свой Нюрнберг нам не помешал бы": экс-глава Госархива проанализировал гостайны

«Нашей историко-культурной идентичности в первую очередь угрожает вранье», — считает Сергей Мироненко

Парадоксально, но факт: чем большая временная дистанция отдаляет нас от краха СССР, тем ожесточеннее становятся споры о советском прошлом. О нешуточном накале этой «исторической битвы» свидетельствует характеристика, данная министром культуры Владимиром Мединским тем, кто сомневается в правдивости легенды о подвиге 28 панфиловцев, — «мрази конченые». А какие аргументы имеются в арсенале «разрушителей мифов»? На вопросы «МК» отвечает научный руководитель Государственного архива РФ Сергей Мироненко.

фото: ru.wikipedia.org
Сергей Мироненко

— Сергей Владимирович, по мнению Ольги Васильевой — министра образования и науки и, что не менее важно для нашего разговора, профессионального историка, — без мифологизации прошлого обойтись нельзя: «У людей должен быть идеал, к которому нужно стремиться». И Васильева далеко не одинока в своем мнении. Как уверяют защитники «святых легенд», сомнения в их достоверности угрожают самой нашей историко-культурной идентичности. Как вы относитесь к таким доводам? Может быть, и впрямь не стоит будить лихо, вороша прошлое?

— Нашей историко-культурной идентичности в первую очередь угрожает вранье. Меня с детских лет учили: врать — это плохо. У нас что, не хватает людей, которые действительно отдали жизни за Родину? Но для сегодняшних мифотворцев вымысел важнее реальных человеческих судеб. Тем самым они, по сути, солидаризируются с бесчеловечной сталинской системой, для которой человек был ничто. Напомню слова маршала Ворошилова, приказывавшего в первую очередь спасать не людей, а технику: «Бабы новых нарожают». Огромное спасибо Министерству обороны, создавшему базу данных «Мемориал», в которой в открытом доступе находятся документы о погибших в ходе Великой Отечественной войны бойцах и командирах Красной Армии. Но в этой базе лишь те, чья судьба установлена. Судьба миллионов до сих пор остается неизвестной.

Государственный архив получает массу просьб со стороны людей, разыскивающих без вести пропавших близких и родственников, и ответить нам, как правило, ничего. Есть известный афоризм Суворова: война не закончена, пока не похоронен последний солдат. А у нас не захоронены миллионы! Однако поборников мифов, называющих себя патриотами, это, похоже, совершенно не волнует. Да, есть, слава богу, поисковые отряды. Но почему поиском и захоронением неупокоенных солдатских останков занимаются лишь отдельные энтузиасты? Почему нет специальной государственной программы? Словом, патриотизм, я убежден, состоит не в том, чтобы создавать мифы, а в том, чтобы искать настоящих героев, рассказывать о настоящих подвигах. Никогда не соглашусь с тем, что вранье может создать национальную идентичность.

— По утверждению ваших оппонентов, полной объективности в освещении вопросов прошлого добиться в принципе невозможно, поскольку история, говоря словами той же Васильевой, — «вещь субъективная».

— Не следует путать историю и пропаганду. Поверьте, я абсолютно серьезно считаю, что история — это наука. А цель науки — объективное знание. Да, как и во всякой науке, мы пока не всё знаем, не всё понимаем в нашем прошлом. Но мы стремимся к объективному пониманию. Сколько бы разные люди, облеченные властью, ни говорили о субъективности истории, в ней есть свои непреложные истины, есть белое и есть черное. Как говорится в пословице, черного кобеля не отмоешь добела. Иван Грозный, например, был и останется кровавым тираном. Об этом свидетельствуют и народная память, и исторические документы.

Ни один из великих русских историков — ни Карамзин, ни Соловьев, ни Ключевский, ни Платонов — не обошел своим вниманием преступления этого «великого государственного деятеля». Тем не менее мы видим, как

Collapse )


Источник: "МК"





"Мемориал": Возвращение имен у Соловецкого камня на Лубянке. 29 октября 2016 года



Сегодня люди стояли более четырех часов под мокрым снегом в очереди, чтобы прочитать, помянуть имя не известного им человека. Многие к неизвестному добавляли имена своих расстрелянных  или сгинувших в лагерях родных: отец, мама, братья. дядья, дедушки, прадедушки. Сколько людей, сколько профессий:  бухгалтеры, станционные кассиры, библиотекари. частные сельские извозчики,  крестьяне, рабочие заводов, садоводы, сторожа, священники, монахини, инженеры, строители, профессоры... Поминали убиенных и проклинали убийц, как заклятие, звучало - это не  должно повториться.
Кто-то сегодня назвал и имя морского офицера капитана Валерия Саблина, восставшего против брежневской системы и расстрелянного в 1976 году.
Мне достались имена людей, чьи короткие насыщенные судьбы теперь навсегда останутся в моей памяти :

Полтарак-Пивтарак Демьян Данилович. 37 лет, крестьянин-единоличник. Расстрелян 21 ноября 1937 года.

Ноздрачев Григорий Ильич. 28 лет, кочегар хлебозавода. Расстрелян 7 марта 1938 года.

Как хорошо, что успели в девяностом этот Соловецкий камень установить на Лубянке, тогда  еще рядом с железным Феликсом. Многие даже не знают, где могилы их родных, и только сюда и могут прийти.

Трансляция ЗДЕСЬ





Collapse )

Андрей Звягинцев: В пространство культурной жизни страны цензура вошла в полный рост


Дурной сон госзаказа

Режиссер Андрей Звягинцев о том, может ли государство вмешиваться в работу художника

В ответ на отчаянное, глубокое и чрезвычайно важное для сегодняшнего дня высказывание Константина Райкина о цензуре на следующий день высказался пресс-секретарь нашего президента Дмитрий Песков. Позволю себе высказаться тоже.

Совершенно очевидно, что в пространство культурной жизни страны цензура вошла в полный рост. Отрицать это может только лжец или невежда. Запрет спектакля, запрет выставки, запрет публикации текста — все это и есть цензура. Просто невероятно, с какой легкостью сейчас происходит подмена понятий. Никто даже и не морщится. Мы говорим: «Это цензура», они говорят: «Это госзаказ». И еще нам же предлагают «не путать понятия». Вы сможете назвать хоть один оперный театр или хотя бы с десяток кинокартин, созданных без участия государства? Ситуация в нашей экономике и культуре сейчас такова, что их нет. Стало быть, следуя логике пресс-секретаря, для которого «если государство дает деньги… оно заказывает произведение искусства на ту или иную тему», выходит, что практически вся культурная жизнь России сегодня ангажирована властью.

Кто же эти люди, которые осуществляют заказ? Аристархов с Мединским? Или, может быть, Яровая, или Песков? Формулировать заказ будут они? Да, есть чиновники, которым верховная власть делегировала обязанности руководить Министерством культуры и прочими профильными ведомствами. Но не они создавали Большой театр или тот же «Сатирикон», как не они вырабатывали законы поэтики и эстетики, формировали направления и течения современного кинематографа или театра. Как могут они «заказывать искусство»?

В нашей стране миллионы людей, каждый из которых выбирает себе профессию, долго учится, совершенствуется, чтобы стать мастером своего дела. Учителя знают, как преподавать, врачи — как лечить, художники — как творить. И вдруг появляются государственные мужи, которые начинают всех их учить и «лечить» заново. Кто же наградил их безупречной квалификацией сразу во всех видах человеческой деятельности? Когда, наконец, чиновники поймут, что их дело — организовывать и поддерживать труд людей, а не раздавать им свои «заказы»?

Вмешательство властей в профессиональные дела любых специалистов часто абсурдно, но во сто крат абсурднее вмешательство в дела художников. Это профессия, сама суть которой — свободное творчество, то есть рождение нового, до поры до времени не известного даже самому художнику. Когда чиновник задает автору тему и контролирует «правильное» ее воплощение в акте искусства, он метким ударом стреляет в самое сокровенное, что есть в профессии,— в тайну творческого процесса.

Нет, не художник обязан государству, а государство обязано помогать художнику. Власть обязана пестовать гений, поощрять свободный поиск талантливых представителей народа, потому что именно так тело народа осознает себя, взрослеет, совершенствуется, просвещается вместе с этими прозрениями, порой ранящими публику, порой обескураживающими ее, но всегда создающими то напряжение смыслов, которое и необходимо как вода в пустыне душе и разуму зрителя, читателя, слушателя.Песков говорит, не сомневаясь в верности своего суждения, что, раз государство платит художнику, то, стало быть, художник должен обслуживать его — государства — волю. Если помните, есть такая вульгарная шутка: «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует». Примерно таково и представление власти об искусстве. Эти люди решили, что именно они знают, что нужно народу, и на его деньги заказывают свои жалкие поделки. Как правило, выходят произведения очень ограниченные — и ремесленным исполнением, и узостью взгляда на предмет, притом любой предмет. Такими «заказами» чиновники оскопляют творческую мысль, заставляют художника превратить свое стило в долото грубого ремесленного пошиба.

Глядя на свободно струящееся тело произведения вольного ума,

Collapse )

Томас Манн: шабаш ведьм и дудка дьявола

Томас Манн –
об отказе возвращаться в Германию из эмиграции



Лауреат Нобелевской премии по литературе Томас Манн эмигрировал из нацистской Германии в 1933 году. Это письмо — его ответ на многочисленные предложения вернуться, которые поступали писателю после окончания Второй мировой войны.

Вальтеру фон Моло. 7 сентября 1945 г.

Дорогой господин фон Моло!

Я должен поблагодарить Вас за очень любезное поздравление по случаю моего дня рождения и вдобавок за открытое письмо ко мне, переданное Вами немецкой прессе и в отрывках попавшее также в американскую. В нем еще сильнее и настойчивее, чем в частных письмах, высказывается желание, более того — обязывающее требование, чтобы я вернулся в Германию и поселился там снова, «чтобы помогать советом и делом». Вы не единственный, кто обращается ко мне с этим призывом; он, как мне сообщили, последовал и со стороны находящегося под русским контролем Берлинского радио, а также со стороны органа объединенных демократических партий Германии — с подчеркнутой мотивировкой, что «в Германии» мне надлежит «выполнить свою историческую миссию».

Казалось бы, я должен быть рад, что снова понадобился Германии — понадобился я сам как человек, лично, а не только мои книги. И все же эти обращения меня чем-то тревожат и удручают, я чувствую в них какую-то нелогичность, даже несправедливость и опрометчивость. Вы прекрасно знаете, дорогой господин фон Моло, как дороги в Германии «совет и дело» сегодня, при том почти безвыходном положении, в какое поставил себя наш несчастный народ, и я сильно сомневаюсь в том, что человек уже старый, к сердечной мышце которого это головокружительное время успело уже предъявить свои требования, сможет непосредственно, лично, физически, существенно помочь людям, так волнующе Вами изображенным, оправиться от их глубокой подавленности. Но это не главное. Обращаясь ко мне с подобными призывами, не задумываются, по-моему, и над техническими, юридическими и психологическими трудностями, препятствующими моему «возвращению».

Разве можно сбросить со счетов эти двенадцать лет и их результаты или сделать вид, что их вообще не было?


Достаточно тяжким, достаточно ошеломляющим ударом была в тридцать третьем году утрата привычного уклада жизни, дома, страны, книг, памятных мест и имущества, сопровождавшаяся постыдной кампанией отлучений и отречений на родине. Я никогда не забуду той безграмотной и злобной шумихи в печати и на радио, которую подняли в Мюнхене по поводу моей статьи о Вагнере, той травли, после которой я только и понял по-настоящему, что обратный путь мне отрезан; ни мучительных поисков слова, попыток написать, объясниться, ответить, «писем в ночь», как назвал эти задушевные монологи Рене Шикеле, один из многих ушедших от нас друзей. Достаточно тяжело было и дальнейшее — скитания из одной страны в другую, хлопоты с паспортами, жизнь на чемоданах, когда отовсюду слышались позорнейшие истории, ежедневно поступавшие из погибшей, одичавшей, уже совершенно чужой страны. Всего этого не изведал никто из вас, присягнувших на верность «осененному благодатью вождю» (вот она, пьяная образованность, — ужасно, ужасно!) и подвизавшихся под началом Геббельса на ниве культуры. Я не забываю, что потом вы изведали кое-что похуже, чего я избежал; но это вам незнакомо: удушье изгнания, оторванность от корней, нервное напряжение безродности. Иногда я возмущался вашими преимуществами. Я видел в них отрицание солидарности.

Если бы немецкая интеллигенция, если бы все люди с именами и мировыми именами — врачи, музыканты, педагоги, писатели, художники — единодушно выступили тогда против этого позора, если бы они объявили всеобщую забастовку, многое произошло бы не так, как произошло.
Collapse )

Гонки на лафетах и «Голубые города»


Сегодня проснулась с неотвязно звучащей в голове мелодией. Слова выговорились как-то сами:

"Города, где я бывал, По которым тосковал, Мне знакомы от стен и до крыш.
Снятся людям иногда голубые города, Кому Москва, кому Париж".

Дальше -  больше. За ранним кофе слова выползали уже наперегонки, без оглядки, ну прям как булгаковское «Славное море, священный Байкал» с омулевой бочкой (которая уже сильно оскудела. как мне рассказывали, омуль нынче редок на Байкале):

"Ну а если нет следов на асфальтах городов, Нам и это подходит вполне. Мы на край земли придем, Мы построим новый дом и Табличку прибьем на сосне".

Романтика шестидесятых, сттуденческие песни у костров под гитару,  нашему народу все трудности нипочем.
Песенка Петрова на стихи Кушнера. Наверняка ведь крутили мы ее на звучащих страницах «Кругозора». Был такой текстовый журнал с встроенными мягкими пластинками: перевернул страницу и поставил на диск крутиться. Как бы сейчас сказали - «либеральный» в то уже нелиберальное время раннего, еще не пенсионного Брежнева.
Что за напасть?! Вчера, конечно, был нелегкий день, или это вдруг сказывается вынужденная разработка левой руки и во мне  проявляются признаки будущего амбидекстера?

А потом зашла в сеть, и первые прочитанные слова были про «гонку на лафетах» конца восьмидесятых. Грешно, но ооочень смешно.
Это уже обратное развитие?! Или?
«Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»