Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Шествие Памяти Бориса Немцова - 26 февраля 2017

Шествие Памяти Бориса Немцова. Москва, 26 февраля 2017 года. Вторая годовщина.
От Страстного бульвара до Проспекта Андрея Дмитриевича Сахарова, а затем на мост к месту гибели у Кремлевской стены

Collapse )

Анатолий Гладилин "Первый день нового года"


Анатолий Гладилин: "Первый день нового года"
< ... >Утром тебя мутит, или ты долго не понимаешь: кому это все было нужно? Потом ты шляешься по улицам, идешь смотреть кинохронику, отсыпаешься. Вечером бежишь за четвертинкой и возвращаешься рысцой по безлюдному переулку, и тут-то на тебя нападает охота философствовать, и тебе становится грустно (то есть происходит размягчение мозга), и ты встречаешь старика, который вдруг вырывает тебя из твоего личного мира, и тебе хочется помочь этому человеку.
Ты проходишь еще несколько домов и понимаешь, что помочь ему не можешь. Из подъезда выносят ногами вперед что-то накрытое белым и кладут на носилки в санитарную машину.
Дома ты запираешься в комнате. Есть над чем задуматься. Еще год прошел! Что же делать? Что приобрел ты? Десяток картин, сложенных в кучу на полу. Что потерял ты? Двух самых близких людей.
С одним ты всю жизнь был: «здравствуй, до свидания, как дела, есть что-нибудь поужинать, надену свитер, посиди с Машей». Ты уезжал на несколько месяцев из дома и редко вспоминал этого человека. У тебя вроде были одни интересы, у него — другие. Казалось, мы не понимали друг друга. Спартанское воспитание: «Как здоровье? Ничего. Ну скорее выздоравливай. Не вмешивайся в мои дела. Я человек самостоятельный». Но теперь ты с ним все время встречаешься. Ты его видишь каждую ночь во сне. И вот тогда-то опять начинается разговор, тот разговор, о котором ты мечтал, и которого так глупо избегал, и который так и не состоялся. Мильон раз ты пытаешься доказать: «Отец, неужели ты думал, что мы другие? Ты не мог так думать». И пошло. Об искусстве. О времени. О преемственности поколений. Оратор. Демосфен. А уже поздно. Понимаешь? Поздно. Не успел. Есть в русском языке такое слово — «поздно». Теперь нечего говорить. Надо доказать делом. Доказать, что на баррикаде революции ты должен заменить отца. Высокие слова, не правда ли? Но хоть раз ты их должен сказать? По-моему, уже время. И даже не сказать, а почувствовать, что теперь, именно теперь твоя очередь. И не увиливать и не увертываться. Хватит.
Вот тут уже потребуются не слова. Здесь нужны дела. Теперь у тебя все должно быть только по большому счету.
Но этому человеку уже ничего не докажешь. Поздно.

< ... >Ты счастливый человек. Ведь ты ощущаешь, что сахар сладкий, а соль солона, что солнечный луч греет, а мороз щиплет кожу и бодрит, а после дождя лес тянется к тебе светлым дыханием, и каждый лист, каждая травинка отдают тебе самое лучшее, что есть у них.
Весь мир у твоих ног, когда ты дрожащей от нетерпения рукой берешь кисть и перекраиваешь его острыми красками, заставляешь его биться на холсте, как колокол на пожарной машине. Ты можешь работать, ты любишь работать — так что тебе еще надо? Смотри на мир чистыми глазами. Чтоб ни один радужный луч, ни одна улыбка не ушли от тебя незамеченными.
Потом будет поздно. Стрелка времени никогда не останавливается — еще не было такого случая.
Торопись!
По твоим улицам уже ходит много мертвых.
В этой пестрой, суетящейся, крикливой и вечно чем-то озабоченной толпе ты неожиданно встречаешь интеллигентного вида старушку. Пенсне. Ноты торчат из сумки. Маленькая, незаметная женщина. Ведь она умерла! Но именно на этом перекрестке ты говорил с ней. Прошло полтора года? Но ведь ты отлично помнишь, в тот день тротуары плавились от жары, и ты покупал мороженое, и вот на этом перекрестке!
Вдруг на бульваре в тебя кидает снежок парень, одетый так, как сейчас не одеваются. Он давно утонул на Баренцевом море. Но здесь, у этой скамейки, вы играли в снежки.
Каждый день ты проходишь по одним и тем же улицам. Ты встречаешь людей, с которыми ты еще сто раз столкнешься, или просто не придется больше встречаться, или просто не будешь обращать внимания на них.
Но каждый раз ты идешь по улицам твоей памяти, и там ты видишь самого себя и людей, с которыми ты никак, — понимаешь, это немыслимо, — никак не можешь встретиться.
Вот прошел студент в штормовке, ведя под руку девушку, которая когда-то тебя любила. Девушка жива, но давно замужем и забыла о твоем существовании. Студент погиб на Кольском полуострове. У троллейбусной остановки тебя радостно окликает полный военный. Очень родное тебе лицо, и привычен его голос и манера говорить. Вот только фуражка и шинель у него странные. Давно отменили эту форму. В магазине ты сталкиваешься со своим школьным учителем, и он грозно поблескивает очками. Он узнал, что это ты положил кнопку на его стул, и сейчас потребует привести в школу родителей. Ты едешь в машине с седым художником, который так и не успел тебе позвонить, соседский мальчик пробегает мимо, веселый и здоровый, а у знакомого подъезда стоит и улыбается старый человек на костылях.


читать ЗДЕСЬ



Что делать, если вы попали в перестрелку на кладбище?

Каждый новый день приносит самые невероятные события и советы по выживанию в этих событиях. Раньше мы не могли себе представить даже думать о подобном. Теперь все к месту, если хочешь выжить. Даже на кладбище.

Что делать, если вы попали в перестрелку на кладбище?




Что делать, если вы попали в перестрелку на кладбище?
Фото: РИА Новости/Максим Блинов

1. Не бежать!

Стреляют именно в тех, кто бежит. В толпе нельзя разобраться, где “свои” и “чужие”. В случае массовых драк с оружием – не профессиональные военные, которые выбирают цель и поражают ее, а разгоряченные люди, стреляющие в толпу. Если вы бежите в толпе, цель –  это вы.

2. Упасть на землю

Упасть на землю надо так, чтобы было видно, что руки и ноги у вас открыты, и вы не представляете опасности. В таких случаях действуют не террористы, психологически дерущимся между собой трудно будет выстрелить в человека, открыто демонстрирующего свою беззащитность. Многим, по моему опыту, это спасало жизнь.

3. Найти укрытие

Если рядом есть укрытие, надо постараться упасть под или за это укрытие, но не надо до него бежать. Падайте под укрытие только, если оно рядом. Нельзя сидеть или стоять за укрытием, так участники драки могут подумать, что вы в позе стрелка. В любой ситуации главное – лечь.

4. Детей спрятать под себя

Если с вами есть дети, падая на землю, положите их под себя и закройте своим телом.



Бойня на Хованском кладбище - "МК" он-лайн трансляция

"Мандельштам и Гумилев": разговор о смерти. Лекция в доме-музее Бориса Пастернака






7 мая 2016 г. в 16:00

"Мандельштам и Гумилев": разговор о смерти

Лекция Ирины Сурат

в доме-музее Бориса Пастернака


25 августа 1928 года, в седьмую годовщину расстрела Гумилева, Мандельштам писал Ахматовой: «Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с вами. Беседа с Колей не прервалась и никогда не прервется». Эту засмертную беседу Мандельштама с Гумилевым мы и постараемся расслышать.

Ирина Захаровна Сура́т — советский и российский филолог, критик, исследователь русской литературы, пушкинист.
Доктор филологических наук (2002).

Вход свободный.

Страница мероприятия в Фейсбуке


"Чернобыльская молитва". Светлана Алексиевич - Сегодня 30 лет со дня Чернобыльской катастрофы




Светлана Алексиевич. "Чернобыльская молитва", фрагмент



"Можно ли об этом говорить? Называть словами... Бывают тайны... Я до сих

пор не понимаю,  что это было. До самого последнего нашего месяца... Он звал
меня ночью... У него были желания. Любил сильнее, чем  раньше... Днем, когда
я смотрела на него, не верила  в то, что происходило ночью... Мы не хотели с
ним расставаться...  Я его  ласкала, гладила. В те минуты я вспоминала самое
радостное... Счастливое... Как он приехал с Камчатки с бородой, отрастил там
бороду. Мой день  рождения в парке на скамейке... "Женись на мне..." Надо ли
говорить? Можно ли? Я  сама к нему шла, как идет мужчина  к женщине... Что я
могла ему дать, кроме лекарств? Какую надежду? Он  так не хотел умирать... У
него  была вера, что моя  любовь нас спасет. Такая любовь! Только маме своей
ничего  не рассказывала, она бы меня не поняла. Осудила. Прокляла. Это же не
обычный  рак, которого тоже все  боятся,  а чернобыльский, он еще  страшнее.
Врачи мне объяснили: порази метастазы внутри организм, он быстро бы  умер, а
они  поползли верхом...  По телу... По лицу... Что-то черное на нем наросло.
Куда-то  подевался подбородок, исчезла шея, язык вывалился  наружу. Лопались
сосуды,  начиналось кровотечение.  "Ой, - кричу, - опять кровь". С шеи, со
щек, с ушей... Во все стороны...  Несу холодную  воду, кладу примочки  - не
спасают.  Что-то  жуткое.  Вся   подушка  зальется...  Тазик  подставлю,  из
ванной... Струйки ударяются... Как в подойник... Этот звук... Такой мирный и
деревенский... Я его и  сейчас по ночам слышу... Пока он в сознании, хлопает
в ладоши -- это у  нас  условный  знак: зови! Вызывай "скорую". Он не  хотел
умирать... Ему сорок пять лет... Звоню на станцию "скорой помощи", а они уже
нас знают, ехать не хотят: "Мы  ничем не можем помочь вашему мужу". Ну, хотя
бы укол!  Наркотик. Сама  уколю, научилась, а укол -  синяком под кожей, не
расходится.  Один  раз  дозвалась,   прибыла  "скорая"...  Молодой   врач...
Приблизился к нему и тут же назад пятится-пятится: "Скажите, а он случайно у
вас не чернобыльский? Не  из тех, кто побывал там?" Я отвечаю: "Да". И он, я
не  преувеличиваю,  вскрикнул:  "Миленькая моя,  скорей  бы  это  кончилось!
Скорей!  Я видел, как  умирают  чернобыльцы". А  мой же в  сознании,  он это
слышит... Хорошо еще, что не знает, не догадывается:  он уже  один из  своей
бригады  остался... Последний...  В  другой  раз  медсестру  из  поликлиники
прислали, так она в коридоре постояла, даже в  квартиру не зашла: "Ой,  я не
могу!" А я могу? Я все могу!! Что мне придумать? Где спасение? Он  кричит...
Ему больно... Весь день кричит... Тогда я нашла  выход: вливала в него через
шприц  бутылку водки.  Отключится.  Забудется.  Не  сама  догадалась, другие
женщины подсказали... С  такой  же  бедой... Придет  его  мама:  "Почему  ты
отпустила его  в Чернобыль? Как ты могла?" А мне и в  голову тогда  не могло
прийти,  что  надо было  не отпустить, а  ему,  наверное, - что  он  мог не
поехать.  Это же было  другое время, как  военное. И мы  были тогда  другие.
Как-то  я у него  спросила: "А сейчас не жалеешь,  что туда поехал?" Головой
крутит - нет. В тетрадочке пишет: "Умру, продашь машину, запасные колеса, а
за Толика (это его брат) замуж не выходи". Толику я нравилась...
     Я  знаю тайны...  Сижу возле него... Он спит... У него еще был красивый
волос... Я взяла и тихонько отрезала прядь... Открыл глаза, посмотрел, что у
меня  в  руках,  улыбнулся.  У  меня  остались  его  часы,  военный билет  и
чернобыльская  медаль... (После молчания.)  Ах, какая  я была  счастливая! В
роддоме, помню, днями сижу у окошка,  его жду, выглядываю. Ничего  толком не
понимала:  что  со мной,  где я?  Мне  бы на  него  посмотреть...  Не  могла
наглядеться, как чувствовала, что это должно скоро кончиться. Утром кормлю и
любуюсь, как  он  ест. Как  он  бреется. Как  идет  по улице. Я  -  хороший
библиотекарь,  но  я не понимаю,  как это можно  страстно  любить работу.  Я
любила только его. Одного. И я не могу без него. Я кричу ночами... В подушку
кричу, чтобы дети не услышали...
     Ни на минуту не  представляла, что мы  расстанемся... Что... Уже знала,
но  не представляла.... Моя мама... Его брат... Они  меня готовят, намекают,
что врачи, мол, советуют, дают направление, одним словом,  под Минском, есть
специальная больница, где раньше умирали вот такие  обреченные... Афганцы...
Без рук,  без ног... А теперь туда чернобыльцев везут. Уговаривают:  там ему
будет  лучше,  врачи всегда  рядом. Не хотела, я слышать об этом не  хотела.
Тогда они его убедили, и он начал меня умолять: "Отвези туда. Не мучайся". А
я то бюллетень прошу, то на работе отпуск за свой счет выпрашиваю. По закону
бюллетень  дают только для ухода  за больным ребенком, а отпуск за свой счет
не больше месяца. Но он всю нашу тетрадку  исписал. Взял с меня слово, что я
его  туда  отвезу.  Я  поехала  на машине  с его  братом.  На  краю деревни,
называлась   она   Гребенка,   стоял   большой   деревянный   дом,   колодец
развалившийся. Туалет на улице. Старушки какие-то в черном... Богомольные...
Даже из машины не двинулась. Не поднялась. Ночью целую его: "Как ты мог меня
об этом  просить? Никогда этого не будет! Никогда этого не будет! Никогда!!"
Я его всего целовала...
     Самые  страшные  последние  недели...   Полчаса  писали  в  поллитровую
баночку. Глаз  не поднимает. Ему стыдно. "Ну, как ты можешь так думать?!" -
целую  его. В последний  день случилась такая минута: он открыл глаза,  сел,
улыбнулся и сказал: "Валюшка!.." Я онемела от счастья... От его голоса...
     С работы  позвонили: "Мы красную  грамоту принесем".  Спрашиваю у него:
"Хотят твои ребята прийти.  Грамоту вручат". Головой крутит: нет-нет! Но они
приехали... Деньги какие-то принесли, грамоту в  красной папке с фотографией
Ленина. Взяла ее и думаю: "За что же он умирает? В газетах пишут, что это не
только  Чернобыль,  а  коммунизм  взорвался. Советская  жизнь  кончилась.  А
профиль на красной папке тот же..." Хотели ребята ему какие-то слова хорошие
сказать, но  он накрылся одеялом,  только волосы торчали. Постояли над ним и
ушли. Уже боялся людей... Одну меня не  боялся. Но умирает человек один... Я
его  звала  а  он  уже глаза не  открывал.  Только  дышал...Когда  хоронили,
прикрыла ему лицо двумя  носовыми  платочками. Если  кто просил  показать, я
открывала... Одна женщина упала...  А  когда-то она его любила,  я его к ней
ревновала.  "Дай последний раз посмотрю". - "Смотри". Я не рассказала, что,
когда он умер, никто  не мог к  нему  подойти, все  боялись. А родственникам
самим нельзя мыть, одевать. По  нашим славянским обычаям.  Привезли из морга
двух санитаров,  они  попросили  водки: "Мы видели,  - признались, --  все:
разбитых,  порезанных,  трупы  детей  после  пожара... Но  такое  впервые...
(Затихает.)  Он   умер   и  лежал  горячий-горячий.   К  нему  нельзя   было
притронуться...  Я  остановила  в доме часы... Семь  утра... И часы  наши по
сегодняшний день стоят, не заводятся...  Мастера вызывала, он руками развел:
"Тут не механика и не физика, а метафизика"... 

Валентина Тимофеевна Апанасевич,


     жена ликвидатора"



Читать полностью "Чернобыльскую молитву" Светланы Алексиевич можно ЗДЕСЬ.

ФОТО: Фото Vasily Fedosenko | Reuters







Андрей Зубов: "Цена катастрофы". Легче не знать






Андрей Зубов: "Пока я готовил эту лекцию, постоянно было чувство, что ворочаю неподъемные глыбы. Когда я ее прочел, два дня практически не мог спать. Как безмерно тяжка наша история, как страшны последствия нравственных ошибок! Только сегодня, после того как помолился в храме, причастился Святых Тайн, немного стало легче.
Зачем эта страшная и для меня, и для слушателей лекция? Легче не знать, казалось бы. Но я почти уверен, что знают все или почти все. Только делают вид, что не знают, или не верят в то, что это было. Это мнимое незнание - психологическая самозащита. И немцы после 1945 г. долго утверждали, что не знали ничего о лагерях, о судьбе евреев, о зондеркомандах. Это была ложь. Как показали более тонкие социологические опросы - все знали очень много и одобряли. А теперь хотели забыть о том, что они знают. Но им не позволили. Их водили в бывшие концентрационные лагеря, показывали фильмы, хронику. Через лет сорок эффект стал заметен - нацистское прошло в большинстве западных немцев стало вызывать содрогание. Так прошлое было преодолено. Будем надеяться. А нам, сколько надо нам говорить и делать, чтобы люди пожелали убрать Лениных и Войковых из названий улиц, с постаментов и, главное, из своих исковерканных душ. Лекция - как тонны камней. Будет ли польза?"

Источник: Андрей Зубов в Фэйсбук

Зачем жить, если есть смерть - Протоиерей Алексий Уминский, Людмила Улицкая и Нюта Федермессер







Участники дискуссии:

Протоиерей Алексий Уминский, настоятель храма св. Троицы в Хохлах, телеведущий, писатель.

Людмила Улицкая, писатель, генетик.

Нюта Федермессер, президент Фонда помощи хосписам “Вера”, руководитель первого Московского хосписа.

Модераторы: Анна Данилова, главный редактор портала “Православие и мир” и Алексей Юдин, историк.





Вадим Дуда, директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы

Не знаю, у многих ли такое чувство или только у меня, но в последнее время часто бывает так, что просыпаешься и думаешь: осталось бы это сном еще немножко. У меня такое было в субботу, когда я услышал новости о Париже: кажется, что  может быть, когда-то ты проснешься, а этого никогда и не случалось. То же самое было и с нашим самолетом на Синае.

20151119-5O3A1906

Иногда кажется, что это происходит еще и потому, что в нашей жизни стало слишком много телевидения, интернета и слишком мало живого общения. Для меня всегда было большим удовольствием послушать или подслушать иногда разговоры на кухне родителей и гостей, умных людей. И мне кажется, мы сегодня начинаем очень важную традицию – мы возрождаем живое общение. Мы сможем послушать, услышать, увидеть живых и очень умных людей и прикоснуться к обсуждению очень важных для всех нас тем.

20151119-5O3A1938

Анна Данилова: Спасибо большое, Вадим Валерьевич, за возможность запустить «Правмир о главном» – здесь, в Библиотеке иностранной литературы. Мы надеемся, что в ближайшее время у нас пройдет цикл таких встреч, в которых мы честно, открыто, иногда жестко, иногда непредсказуемо будем говорить о тех вещах, которые всех нас волнуют, о самых важных, о наболевших, о непреходящих, не всегда связанных с информационной и новостной повесткой дня.

Сегодня смерть, страх, одиночество, иногда отчаяние подошли к нам так близко, как подходят редко. Упал самолет, террористические акты в Бейруте, в Париже – всё это стало ближе, чем когда бы то ни было. И вот в тот момент, когда уходят самые близкие люди, или люди, о которых ты ничего не знал, но их жизненная история не может не поразить, особенно актуально встает вопрос: а в чем вообще смысл жизни, если вот так в один момент всего может не стать? Самого любимого, близкого, дорогого человека просто может в минуту не стать рядом. Для чего всё это происходит, почему, как? Сегодня это станет темой нашего разговора.

Алексей Юдин, историк: Могу еще добавить, что эти стены и те люди, которые находятся в этих стенах, тоже пережили нечто похожее. Это уход Екатерины Юрьевны Гениевой. И мы видели, доподлинно, здесь, в том числе и на этой сцене, как человек шел до конца, понимая, что конец близок, неизбежен. Что он делает в этой ситуации? То есть падает самолет – это одна ситуация. Если рядом падает самолет, невидимый самолет, – немножко другая ситуация. Но самолеты всё равно падают, это случается.

И первый вопрос, Анна, к вам, как соведущему. Вот перед нами люди: Людмила Евгеньевна Улицкая, писатель, Алексий Уминский, священник, Нюта Федермессер, президент фонда «Вера» – почему мы сюда пригласили именно их? Что мы от них ожидаем?

Collapse )

Анна Данилова: В этом зале все, начиная от наших сегодняшних гостей и включая всех зрителей, – это люди, которые знают что-то о жизни и знают что-то важное о смерти. Наши сегодняшние гости – это люди, которые знают о жизни и смерти, наверно, чуть больше, чем знаем мы, и могут сказать об этом глубже, чем, мне кажется, кто бы то ни был.

Алексей Юдин: А что бы мы хотели от этих замечательных людей? У нас есть какой-то, скажем, перспективный результат? Что мы видим в конце?

Анна Данилова: Алексей, а как вы думаете, возможен перспективный результат в таком диалоге?

Алексей Юдин: Грубо говоря, даже, может быть, цинично, – да. Перспективный результат заявлен в самой теме, это смерть. Это то, что ожидает нас всех. Но что это такое, я, например, ощущаю, но не знаю. И никому не дано это ощутить, это какая-то тайна. Тайна с большой буквы. Может быть, мы попробуем подойти на какое-то человечески достижимое расстояние к этой тайне, чтобы понять, что с нами происходит. Насколько возможно вообще подойти? Я не знаю, для меня это тоже вопрос. Давайте попробуем.

Анна Данилова: И есть одна вещь, с которой мы хотели начать сегодняшний вечер. Не со слова…

Алексей Юдин: Да. А вот именно с того, что может нас объединить и приблизить немного к этой тайне, когда каждый может остаться наедине с собой и подумать обо всём этом сразу, – с минуты молчания. Это минута приглашения к разговору и дань памяти тем, кто ушел в этих чудовищных терактах, кто еще будет уходить. И вообще это небольшой момент вечности. Поэтому просто встанем и почтим память…

Минута молчания

Что такое смерть?

Анна Данилова: Смерть. Что это такое? Только что рядом с тобой был человек, ты смотришь на его фотографии, помнишь его голос, знаешь, помнишь рукопожатие. И вдруг оказываешься перед лицом абсолютной пустоты, такой замурованной кирпичной стенки. И невозможно поверить в то, что этого человека больше нет. Но у нас нет и никакого доказательства и никакой внятной уверенности в том, что он вообще существует. Как вы понимаете смерть?

Людмила Улицкая: Смерть, на самом деле, – это опыт, который мы с рождения начинаем приобретать. Это первая мертвая кошка, которую видит ребенок, это первое столкновение со смертью – вот дедушка был, а потом его вдруг нет. И по мере нашего проживания жизни этот опыт постоянно расширяется.

Мне в жизни очень повезло, потому что мой первый опыт смерти был необычайно благородный. У меня умирал прадед, мне было до семи лет, я в школу еще не ходила. А ему было 93. Формально, по формальной картинке это было то, что называется смерть праведника. Он лежал в большой комнате, очень маленький беленький старичок на большой кровати из красного дерева, иссохший совершенно. В комнате сидели два его сына, две невестки, внуки. Меня привели с улицы, я была его единственная правнучка, привели именно для того, чтобы я с ним простилась.

Эта картинка стоит до сих пор передо мной. Причем, что самое поразительное, она с годами не померкла, а наполняется всё большим смыслом. Потому что только многими годами позже я поняла, что это был за опыт и какое он имел значение для всего моего последующего жизненного опыта и столкновения с очень многими смертями. Я многих людей уже похоронила.

20151119-5O3A2144

И вот представьте себе, лежит этот человек в кругу семьи, глаз у него «плавает»,  он уже не очень видит… Точнее, он видит что-то другое. Это ощущение потом я испытывала много раз – когда человек смотрит, и ты понимаешь, что он видит нечто другое, чем видишь ты, который стоит рядом. И его стали тормошить, говорить: «Дедушка, дедушка, вот Люсенька пришла…» А он меня очень любил, я была единственная правнучка. Его «вернули», он поискал глазами, увидел меня около двери, улыбнулся и сказал: «Какая большая девочка. Всё будет хорошо». Потом меня мама увела. И пока меня уводили, он как раз и ушел.

Это картинка, к которой я возвращалась много раз в своей жизни, потому что на самом деле смерть мы не знаем через свой опыт. Мы ее всегда знаем через опыт человека, который уходит. И поэтому так важно, (а это всем нам предстоит), учиться этому. Сейчас, когда у меня так много уже ушло и близких, и друзей, и родственников, эта тема меня всё больше и больше интересует. И я всё больше думаю о том, как бы так исхитриться мне, чтобы хорошо уйти. Это очень важная задача, и чем дальше, тем более она мне кажется существенной. Мне 72 года, я отдаю себе отчет в том, что впереди не так много осталось, но важно, чтобы я встретила это в мире.

Вообще эта формула меня в свое время поразила, это то, что меня, может быть, в Церковь ввело: христианская кончина – мирная, непостыдная и безболезненная. Эти три слова я услышала в юности, зайдя на отпевание незнакомого мне человека. И с тех пор эти три слова постоянно ко мне возвращаются в разных ситуациях. В этом очень большой смысл – держать их в голове. И не потому, что я считаю, что добрых людей Господь поощряет, а злых наказывает, я совсем так не думаю. Этот педагогизм мне, на самом деле, очень чужд. Но всё-таки есть ощущение, что это последняя задача, которую надо сдать, это последний экзамен, может быть, самый главный, который человеку предстоит сдавать.

Может быть, это от того, что я перенесла онкологическое заболевание. Ко мне постучались и сказали: «Скоро, скоро…». И хотя вот уже пять лет прошло, я жива и пока более-менее здорова, но это заболевание, которое я прожила, дало мне совершенно замечательный опыт приближения, и, как это ни поразительно, с этого момента я стала гораздо больше радоваться жизни. Такое произошло у меня личное путешествие в сторону смерти. И это путешествие продолжается. Сейчас у моей подруги умирает брат, и мы очень этим озабочены, потому что он плохо уходит. Он в истерике, он в панике, и совершенно ясно, что этого пути мне бы хотелось избежать, мне бы хотелось умереть так, как умер мой прадед – в окружении семьи, в любви. В этом была очень большая красота.

Я с вами просто поделилась своим ощущением. Никакой тайны я вам открыть не могу и думаю, что вряд ли кто-нибудь эту тайну знает. Но с этой тайной, тем не менее, мы все живем, и отказаться от нее невозможно. Хотя есть множество людей, которые говорят: «Нет, я этого знать не хочу, я этого не желаю знать». И во многих отношениях культура, в которой мы живем, очень настойчиво и последовательно предлагает людям жить так, как будто смерти нет, что очень ошибочно.

Алексей Юдин: Мы и не собираемся залезать за полог тайны, мы хотим подойти именно на человеческое расстояние. Нет, мы не дерзаем на большее, и нам никто не даст.

Нюта Федермессер: Многие из присутствующих в этом зале работают в хосписах – и во взрослом, и в детском, многие сами потеряли близких, и потеряли не очень давно. Мне кажется, что когда работаешь в хосписе и сталкиваешься, казалось бы, со смертью по несколько раз в день, – вот это «казалось бы», оно ключевое. Мы в день по несколько раз сталкиваемся с горем родственников и сталкиваемся с неимоверными проявлениями любви человеческой. И мне кажется всё больше, что смерти всё-таки нет, несмотря на уход близких, уход детей, уход мужей, жен, пожилых людей.

20151119-5O3A2199

Недавно был такой очень знаковый для нас момент в хосписе. Летом ушел молодой человек, 30-ти с небольшим лет. Очень яркий, очень известный, с большим количеством друзей. На самом деле, ко многому готовый. И у него замечательная совершенно мама, которая сейчас пришла работать в хоспис как волонтер. Она пришла месяца через полтора после его ухода с тортом и цветами и сказала, что она пришла отметить годовщину. Несколько человек удивились: какая годовщина, прошло полтора месяца? Но она пришла отметить годовщину смерти мужа. Пришла в хоспис, где полтора месяца назад умер ее сын, чтобы отметить вместе с медсестрами годовщину смерти мужа.

Люди не уходят, нет разлук, есть одна лишь огромная встреча. Люди остаются в детях, в письмах. Сегодня у нас такой мир интересный, что они еще в фейсбуке остаются, остаются в воспоминаниях. Как-то мой папа – уже скоро будет пять лет, как нет мамы – говорит мне: «Ты знаешь, я ее вижу». Я говорю: «Что значит видишь? Как ты ее видишь?». Он отвечает: «Ну вот вижу, прямо сидит и завтракает, лежит, спит, курит, пьет кофе».

Они не уходят, они остаются. Они остаются в нас, они остаются для нас, а мы для всех них становимся значительно лучше. Поэтому я не знаю, что такое смерть, и вряд ли кто-то из нас это узнает, пока сам не умрет. Но чем больше я работаю в этой сфере, тем больше убеждаюсь, что ее, в общем, нету. Несмотря на А-321 и несмотря на пятницу, 13-е в Париже, все с нами.

Протоиерей Алексий Уминский

20151119-5O3A2348

Говорить, что смерти нет, мы можем по-настоящему, когда убедимся в том, что она есть. Объясню, что я имею в виду. Мы в нашей христианской культуре привыкли вообще к этим словам, что смерти нет, что есть вечная жизнь, что всем там им будет хорошо, и всё такое прочее. Но всё дело в реальном опыте, всё дело в том, как это всё по-настоящему можно реально ощутить. Я думаю, что у нас у всех есть большой личный опыт смерти. Именно личный опыт смерти. Только он нами не осознан, потому что смертью мы называем очень много разных вещей, причем действительно таких, которые, по сути, могут только относительно называться смертью.

Мы называем смертью, очевидно, прежде всего, этот биологический уход человека из видимого мира. Но, по сути дела, почему мы относимся к этой смерти с таким ужасом, с таким страхом? Почему вообще мы боимся смерти? Именно потому, что у нас есть этот опыт, опыт смерти как невозвратности, опыт смерти как того, что нельзя ничего исправить, что ничего невозможно вернуть назад. Потому что в нашей жизни мы переживаем эти моменты очень часто, но не осознаем их как смерть.

Скажем, человек перестает любить, или его перестают любить. Это жизнь или смерть? Человек теряет дружбу, теряет какие-то очень важные отношения, которые для него в этой жизни важнее всего. И это не возвращается, это невозможно исправить, это невозможно вернуть. И человек постоянно живет вот в этом. Мы этот опыт смерти имеем с детства все, когда мы, в общем-то, сами являемся виновниками такой смерти, когда мы никем не дорожим, никого не храним, никого не спасаем, никого не бережем, или нас так же не берегут, не спасают и не хранят. Когда так легко отвернуться друг от друга, когда так легко забыть вообще о ком-то.

В свое время архиепископ Иоанн Шаховской сказал такие слова (не приведу их в точности),  о том, что когда человек говорит, что он не хочет видеть другого, это похоже на приказ о его расстреле. Не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, не хочу иметь с тобой ничего общего, вообще не хочу, чтобы ты был в моем присутствии. Понимаете? А это же кругом, это же, собственно, наша жизнь, она постоянно из этого состоит. Из этого опыта смерти, который мы смертью не называем, но который откладывается в нас исключительно как опыт отторжения от жизни. Отторжение от того, что является, в общем, жизнью.

Смерть – это разлучение с жизнью. Мы привыкли жизнью считать только жизнь биологическую, когда мы можем дышать, кушать, пить, выходить на балкон подышать, покупаться в теплом море и так далее. Но есть и другие параметры жизни, очень важные для нас, которые делают нас людьми, прежде всего. И в этом пространстве мы живем, в пространстве смерти прежде всего, такой, которой являемся виновниками мы, и участниками мы. Поэтому мы так боимся физической смерти – потому что знаем, что когда приходит эта смерть, за ней нет ничего, за ней ничего быть не может. Умерла любовь – и больше ничего, умерла дружба – и больше ничего, умерли эти радостные отношения между людьми – и за ними ничего нет, никакой вечности, ничего. Смерть тем и страшна, тем и ужасна и безобразна, что опыт нашей жизни говорит, что дальше нет ничего. Мы это знаем.

Как можно хотеть жить, если уходят близкие?

Алексей Юдин: Выходит, что это жало смерти язвит нас всю жизнь. Но ведь должен появляться какой-то иммунитет или какой-то опыт, который позволяет нам взглянуть совершенно иначе на саму жизнь, то есть перевести понятие жизни на какую-то совершенно новую ступень, более высокую. Это для меня совершенно неожиданная задача и перспектива.

20151119-5O3A2151

В связи с этим вопрос просто про человеческую радость. Мы живем, резвимся, у нас как-то складывается или не складывается жизнь, вдруг мы сталкиваемся с этим опытом смерти – и всё опрокидывается. Желание жить дальше, радоваться – и уход близкого или, может быть, далекого, но какого-то важного, одно опрокидывает другое. Про радость, про жизнь, про смерть… Вот, например, известное монашеское приветствие Memento mori(«Помни о смерти») – это же приветствие, оно должно нести радость, а тут – бац, про смерть. Замечательная фраза Льва Николаевича Гумилёва, которая у меня не выходит из головы, что право на смерть – это привилегия живого, – каким-то удивительным образом всё это связано.

И, как уже Людмила Евгеньевна сказала, пережив свою повестку о смерти, она получила какое-то новое приращение к жизни. Я не говорю, что это какая-то диалектика, что количество переходит в качество, но есть какая-то удивительная связь, она очень неоднозначная. Может быть, радость становится какой-то другой после уязвления жалом смерти, приобретает какое-то новое качество…

ПОЛНОСТЬЮ на Pravmir.ru Православие и мир





Гасан Гусейнов: "Смертники в Троянском коне"

Гасан Гусейнов

Смертники в Троянском коне

P8170229

Прорицатель Лаокоон пытался убедить троянцев не ввозить в город деревянного коня, который оставили после себя греки, для виду отплывшие из-под Трои. Но тут из моря выползла на берег гигантская змея и задушила как самого прорицателя, так и его сыновей. Змеи должны были убедить троянцев, что прорицатель – обманщик, и деревянного коня можно смело вкатить в город.

Вот и Россия, еще в советское время перенявшая у китайцев традицию называть года по имени довольно фантастических животных, ждет прихода на смену Году Змеи года Голубой Деревянной Лошади.

Зачем человек хочет наречь год каким-то особенным именем? Для чего миллионы людей покупают амулеты, изображающие случайное китайское слово? И к тому же дарят их друг другу?

Ответ на этот вопрос примерно такой: потому что люди решили, что кто-то другой знает об их жизни больше и лучше, чем они сами. Имена годов, как и имена богов, как бы тех ни называли верующие, - это список заклятий, с помощью которых люди перекладывают на другие неведомые сущности свои повседневные заботы.

В глубокой древности субъектом перекладывания ответственности обычно оказывался прорицатель, пророк, вития. Это очень удобная фигура: все, что такой певец говорит, сбудется. Никто не знает только одного: когда?

Вот почему поиск любых закономерностей в суеверном обществе немедленно превращается в поиск заговорщиков. И чем беспомощней человек перед событием, тем грандиознее предполагаемый заговор.

Важны слова, которыми пользуются в таком случае люди. Обычно это так называемые «сильные выражения» (заимствование из немецкого Kraftwörter), или слова, которые должны выразить крайнюю степень раздражения происходящим. Когда пресс-секретарь – это нечто среднее между глашатаем и жрецом – президента РФ Дмитрий Песков публично заявил, что людям, которые осмелились сопротивляться полицейским, надо «размазать печень по асфальту», это было таким вот сильным выражением.

Сильным выражением является также слово «уничтожил» применительно к человеку. Например, в российских СМИ регулярно сообщают об «уничтоженных» в ходе спецопераций террористах. Сами террористы, между тем, совершают «бессмысленные убийства». Но стоит переставить местами слова, как выяснится, что это именно террористы «уничтожают» – чужие судьбы, благополучие и счастье целых семей. А поскольку слово такое «сильное», то неопытные пользователи стараются выбрать поострее, лишь бы утолить ярость.

Collapse )

"Смерть в Венеции" - опера Бенджамина БРИТТЕНА в России

8 декабря в Большом зале консерватории при огромном собрании публики состоялась премьера оперы (концертное исполнение) Бенджамина Бриттена (1913 - 1976) "Смерть в Венеции"(1973) по знаменитой новелле Томаса Манна . Необычная опера - "гениальная" - по слову Шостаковича. Необычное звучание оркестра ( с акцентом на духовые и ударные, струнные были сокращены). Очень хорошие солисты и хор - и мужской, и женский (особенно женский, интереснее, слаженнее - мне показалось).
Бенджамин Бриттен дружил с российскими композиторами и исполнителями, например, с Д. Шостаковичем и М. Ростроповичем, Г. Рождественским, и когда-то дирижировал в этом зале. В этом году мир отмечает столетие композитора.

Б. Бриттен

«Смерть в Венеции», опера в двух действиях

Либретто Мифануи Пайпер по новелле Томаса Манна


Первое исполнение в России

Концертный симфонический оркестр Московской консерватории
Камерный хор Московской консерватории
Солисты Оперного театра
аспиранты и студенты вокального факультета
Московской консерватории
Дирижёр —
Геннадий Рождественский
Солисты:
Иэн Бостридж (тенор)
Питер Колман-Райт (баритон)
Йестин Дэвис (контратенор)
Партия фортепиано —
Юлия Корень

P1012921

P1012930

Collapse )